Перейти к содержимому

Hasenclever!

Hasenclever!

Регистрация: 14 Apr 2017
Offline Активность: Вчера, 16:52
****-

todesgeschichte von herbert hasenclever

12 September 2019 - 04:03

Изображение




REGEN


SELBSTZERSTÖRUNG



Я смотрю на промокший двор, где гуляют с собаками и детьми люди, чей контент до безобразия оформлен и не аморфен. Большинство моих лучших стихов – они про животных, для животных и не нужный космос внутри загнется, а пока он просто гниет, и я шепчу в глубине себя, что мне больно. Неужели я единственный из детей, кто вспомнил это или хотя бы придумал что-то другое? Пообещал найти себе бога, не соглашаться с тем фактом, что жизнь – это в поле бой, а взрослый, которого ты должен был уважать – по дефолту всего лишь ограниченный бот. А я от поручней оттолкнусь и полечу в холодную воду и этот полет будет ужасом, а не свободой. Да, я просто хочу, чтобы ты меня помнил, как ощущал себя частью прекрасного и ждал каждый миг, не разменивая себя на очередной понедельник. Чувствовал, что не смогу быть не с одной из этих ограниченных, глупых, чудесных, достойных чего-то большего девушек, ведь все они твои тени, я искал тебя, где ты? Моего ответа на вопрос: «Зачем это все?» по-прежнему нет. И, наверное, иллюзия того, что ты существуешь – существует как нечто важное только во мне, сбой логики, выпадающий из идеального механизма, пронизанный своей ненужностью элемент. Капли падают на асфальт и листья деревьев до безумия нежные, люди движутся как во сне, пытаясь показывать то, как мы все двухмерны. Я становился беззащитно раздетым и меня не щадила любовь, не щадила дружба, тащила в моральное гетто под гнетом холодного ветра любого из городов на планете, где настоящего, кого-то родного не было, потому что я всех убиваю где-то в себе. Это было теплое лето, состоящее из работы и пройденных километров.

Во мне целый мир, где вы все были чуть, но счастливее, но его никто не заметил и теперь его нет. Так со мной говорит зарыдавшее небо и отчаянье каменеет во рту словами, а я не знаю с чего начать и откладываю на завтра, а завтра меня снова накрывает волной памяти. Я хочу к настоящим папе и маме, чтоб любили и понимали, и я знаю, что если вам их тоже не дали, то и мне тут требовать нечего. И чтобы сбросить брошенный груз с хрупких плеч – кукла и биоробот отправляются за тридевять дальних далей, чтобы сорвать спектакль, как платье занавес, но у пьесы, кажется, нет режиссера или нет у меня понимания как быть и в принципе кем. Я уже не умею верить, быть веселым, я боюсь, что я все. Обернувшись назад, я смотрю, как не распускались бутоны в мертвом бетонном саду вероятности жизней пути и в каждой я думал, что буду сильнее и наконец-то смогу найти, но снова обманывал стимул. Я остался один грустить, о чем она думает уходя, и кому я шепчу: «Прости»? Раньше я был явно сильнее, но я здесь один и нет смысла. Это страшно – смотреть вам в глаза, понимая, что слишком сложно для вас понимать меня, что я не правильный, то, что я болен. Я хороший актер, но мне не дали роли, и я слишком гордый для театра пародий, а значит, мне плюют в рожу, ведь до сих пор не нашел путь, что кончится чем-то кроме стены, которой мир огорожен. Будь осторожнее, я не умею любить и умею сильнее, чем все. Ты говоришь мне о том, что я больше не нужен, ничтожен. Успокоиться, выдохнуть, снова вздохнуть, захотеть изнасиловать и купить ей мороженное. Смысл в пути, а не в цели, но мы так устроены, что в этих снежных дорожках нам страшно и больно, когда нет того, кто бы понял, кто бы просто был рад нам, что оказался б на нас похожим и я почему-то несу ответственность, но не ведаю сам, что завтра в меня положат искореженный корпус и если я проснусь от себя – это станет смешным, все станет смешным, даже то, что мне было всего дороже. Я хочу с тобой встретиться там, отказавшись от этих амбиций, что прятал, чтобы тебя не поранить, а ты думал я слаб или то, что я врал даже там, за экраном? Я один в этих мыслях и чувствах, мне страшно и странно, будто душу, как блюдо, несут на трапезу и самое подлое в том, что нет разницы, что все это не важно, просто нормально и постоянно здесь происходит. Мы смешались с толпой в переходах, в последних летящих составах, в строчках стихов, мозг сгорает от этого взгляда по имени «холод». А я все так же всех изучал, ангел с чистыми ручками все-таки падает и в его взгляде весь мир от конца до начала. Все становится громче, меня не поймут даже я. Это очень отчаянный шаг, что не сделаешь, если не прямо сейчас. Я знаю, ты очень страдаешь за нас, принося себя в каждого жертвой, что вряд ли оценит глупый и хитрый примат с инстинктом на выживание и памятью палача. Чем я лучше? – Лишь тем, что глупо страдаю от этого и вообще замечаю, но в этом нет ничего и от части от счастья, от части от боли и безысходности я пригляделся и понял, что говорил сам с собой. И теперь только стоит задуматься, я понимаю, что стоит молчать. Почему я умею мечтать? Почему вижу тысячи способов, чтобы стать лучшим в отсутствии боли, в улыбке, в наличии средств подручных, в хорошем попутчике, в любви вопреки, во взгляде сверху, в объятиях? И все-таки свет погасает, и кто-то прекрасно во мне это знал. Ничего не получится, мы по дефолту здесь все не спасаемые, и я жадно хочу себе жизнь, где не вывернут платой за каждый из сбывшихся снов наизнанку, как на живодерне, как приговоренный к смерти и знаешь все сам. Иногда я еще ощущаю касания, чувство, как будто рядом есть ты, что меня обнимаешь, что самодостаточен, но через миг этот цикл ведет к эгоизму, ведет к присвоению, после – апатия, стыд, догорают мосты, мир – отличный кассир, читает наш код и всегда дает сдачу и стихи мои – просто костыль, что все это значит?

Я просто сижу и заплачу, поняв, чем мой выбор оплачен. Я очень люблю тебя, значит, я точно убью тебя, маленький мальчик. Вот качество, что отвечает нас от биомусора, грустную память от наличия грусти. Мне не с кем делиться всем тем, и плохим, и хорошим, что чувствую. С каждым шагом я плавно тлею как уголь и жизнь отрицает с любым поворотом и понять это трудно. Все меньше возможностей выбрать хоть что-то, все больше поверхностей зеркала грубо, все меньше внутри самому себе друга. Ты пойми, мир мог быть любым совершенно, вероятностей происходящего сотни, но почему-то все именно так, почему-то не зная последствий, мы сами себя втаптываем сегодня. О каком, блять, контроле, о какой, блять, свободе вообще идет речь? Почему я уже не могу разлучиться с вопросом о сути своей человечьей? Может, пара таблеток все это излечит? И теперь находи счастье в малом, в себе уебане, в музыке, в завтраке в Маке, в заблеванном флаге, в который ты верил, пока был маленький, в каждом дне одинаковом, в памяти, где тебя обвиняют и забывают, а ты совершаешь неправильный выбор, заходишь не в те двери и не находишь нужных ключей. Находи свое счастье в калейдоскопе качелей, в мануальном воздействии мокрой ладошки на член. Я люблю запах травы, тот, что после дождя, кофе с корицей и спонтанные действия, красивые виды, душевные разговоры, любовь без причины. Мне кажется, мне изначально ничему не надо было учиться, навязывать свою силу и крутость, перестать ощущать себя трупом, любить просто так в одиночестве новое утро, показывать себя значимым перед кем-то я не хочу и уже не могу, а значит, не буду.
ABSCHIEDSBRIEF VON HERRN HASENCLEVER, 2019 JAHR




ERWECKUNG

NUR EINE FORMALITÄT



Я проснулся в холодном поту, снова на перепутье – в аду.
В мучительном выборе между двух стульев.



Я шепчу твое имя Любовь, мимо витрин переставляя ноги. Разве ты видел психов? – это просто актеры. Дядя идет за тобой, но с детства он боится крови. Город укрылся сумрачным одеялом, здания в тени будто двигаются и говорят, мерцают глазами, а тени деревьев стали похожи на темные лица, неухоженные и до сомнения не симметричны на дорожках провинциального города, в котором я – без документов, с екающим сердцем и голыми ногами, брожу по парку, пригубив перед этим стакан яда. Я правда думал, что в нем вода, прислоняя его ко рту. Истина в вине, но это превращает в животных. Те, кто видел любовь в глазах проститутки – понимают, как будет трудно потом об этом не думать. Для меня мир давно обезумел, но я вынужден так же переживать о наличии крупных и нет, на черный день оставленных сумм. Я бежал по парку, промокший до костей, потому что услышал выстрел где-то вдали леса. С трудом выбравшись на асфальтированную дорогу, выдохнул, но не сбавил темп и дальше ринулся куда глаза глядят, в надежде найти хоть что-то живое, а не оружейное дуло. И я нашел. Позади меня раздался мужской голос, я увидел свет фонариков в мою спину и сразу же обернулся назад, увидев три луны. Они мне пригрозили воспалением легких и попросили документы, после чего я принялся рыскать по мокрому пиджаку свои данные, но с нелепым выражением лица промешкался и понял, что документов у меня нет и все, что я смог выдать помимо громкого дыхания – приглушенный голос, который пытался объяснить, где я их оставил. После чего они подошли ко мне и начали светить чертовыми фонариками прямо в глаза, которые залиты дождевой водой, подхватили меня за руку и потащили в неизвестную мне сторону. Впрочем, мне было все равно, куда и к кому они меня отведут, лишь бы там было тепло и не мокро. В последствии оказалось, что закинули они меня в полицейский участок, где я сел на лавку перед полицейским. Это меня не обрадовало, но я благодарен, что, хотя бы плед на меня накинули. Благодарен я был, но тон мой стал очень грубым, ибо я не понимал, что со мной будет. Мне не сказали, сколько я должен торчать тут, лишь объявили, что нужно ждать Комиссара, а когда он изволит приехать – неизвестно. Закончив диалог, один из них подошел к окну, что-то там высматривая. Хотя я кроме летящих на дорогу капель более ничего не видел. Еще меня сбивал свист какого-то придурка сзади, который перебирал всякую чепуху на столе. Я попытался попросить дать мне телефон, но мне отказали. Получив отказ, я спросил время, на часах уже было девять часов вечера. Заняться было в этом свинарнике нечем, а говорить с этими оборонительными редутами мне не очень хотелось. Я снял и выжал носки, протер ноги и смирно сел, слушая до ужаса мерзкий свист, качающийся как крюки на живодерне, свист, как будто я приговорен к смерти. В конце концов я не выдержал и наорал на этого мужика. Он был в рубашке и жилетке, смуглый батан. На меня тоже наорали. Впрочем, другого ожидать и не стоило. Я заткнулся, извинился и сел. Я нервничал, потому что у меня была важная встреча, очень важная встреча с министром культуры, а я ждал Комиссаришку. С навязанным мною желанием успокоиться, я попросил сигарету, но никто их присутствующих не курил. Всю свою надежду я положил на Комиссара, может, он курит. Ведь Комиссар должен курить. Не успев договорить, ко мне подошел седой мужчина в очках и протянул то ли тарелку, то ли котелок с не пойми чем, но сказал, что мне станет лучше. Это было горячее молоко. Знаете, в последнее время я часто пил и моя нервная система пошла не в ту сторону, я перестал кому-либо доверять и ведь хорошее. Я выплеснул это молоко ему в лицо. Я не знаю зачем, правда, и почему я ему не поверил. Тарелка разбилась, а ко мне подбежал один из мужиков в форме и дал пощечину, что меня взбесило, поэтому я встал и схватил его за шиворот, после чего на меня налетел и второй. И третий. И четвертый. И пятый. Они пытались меня успокоить, но все мы лишь повалились на пол. Я прилег на одного из, а другие завалились сверху. Ну что делать в такой ситуации? Я весь был сжат и единственным выходом нашел свои зубы. Я укусил одного за руку, и он заорал на все помещение так, что казалось, сейчас штукатурка посыплется. И, твою мать, вы бы чувствовали, как мне влепили по яйцам один из них. Ну я и успокоился, а они слезли. Лежа на полу, я над собой увидел еще одно новое лицо, это был Комиссар, он приехал и позвал меня к себе. Я с трудом поднялся и сел на скамейку, начав засыпать его вопросами о том, по какому праву меня арестовали, почему не предоставили телефон, и кто им дал право меня избивать как тесто скалкой. Он не ответил, а лишь спросил, кто я такой. Да, моя прогулка в лесной чаще под дождем и без документов легко могла бы вызвать подозрение. Что делать, я начал рассказывать, что когда-то давно меня узнавали еще до того, как я сам о себе заговорю. Я сказал, что меня зовут Герберт Газенклевер. Он не поверил. Поглумился надо мной и прочитал цитату из моих же рассказов, но конечно, он так и не догадался, что читает мою же цитату мне же. Сказал, что в таком месте ему остается читать, он читает книгу за книгой, перечитывает любимые, а Герберт – его любимый писатель и его биографию он знает, как свои пять пальцев. Я был в заднице, потому что, по его мнению, я пытаюсь скрыться под чужим именем, а еще и затеял драку с служителями этого клоповника. Он ушел, а я остался сидеть на месте, слушая его разговоры и просьбу сварить кофе. Меня взяли под руку и отвели в другой кабинет, посадили за стол перед Комиссаром. Я ждал. Несколько раз подряд он доставал меня вопросами о моем имени. Промолчав, я начал рассказывать фрагмент из своей книги.

«Сижу в столовой, молча колупаю холодную картошку. Студеная зима и плохое отопление в помещении заставляет прильнуть лодыжкой к твоей ноге. Или вовсе не это. Мне так страшно, ты даже представить себе не можешь. В ответ вижу монотонные кивки и потухшее лицо. Маленький обогреватель неугомонно жужжит, обостряя мою головную боль, которая в свою очередь является спутником тошноты. В детстве подобные звуки я воспринимал как тишину. Самый приятный момент в жизни, который я могу вспомнить со смаком в теле- гудящий звук флуоресцентных ламп во время зубрежки. Именно в этот момент я чувствовал себя защищенным, будто весь мир остановился и ни в коем случае не сможет навредить. Никого нет, есть только темнота закрытых глаз, я и гудящие лампы. Сейчас же готов вышвырнуть идиотский обогреватель прямиком в окно. Не выдержав, соскакиваю с места и говорю, что мы пойдем курить. Всегда использую «мы», в то время как курю один. Приятно объединить столь странный союз домашним местоимением «мы». Завтрашний день полностью перевернет прожитую жизнь. Я избавлюсь от трехлетних изнурительных отношений, разъедающих психику, преодолею контрзависимость, излечусь от психотравмы подросткового возраста и начну счастливо жить, но это после. Сейчас мы стоим с тобой на морозе, и я молча курю, вваливая на пуховик узлы табачного дыма. Неприятный гул обогревателя заменился просторным шуршанием зимнего ветра. Как же близко ты подходишь ко мне, едва не врезаясь носом в самокрутку, когда затягиваюсь. Интимнее момента у меня еще никогда не было. Обонятельные рецепторы схватывают духи и на секунду я замираю. Кашель, издаваемый самой чуткой деревенской девочки на всем белом свете напугал, и я спросил: «Зачем же так близко стоять?». В ответ получил кружку стеснения вместе с фразой: «Ты такой красивый, когда куришь», Уверенность, пришедшая вместе с комплиментом махнула красным флагом в сторону травм и мне на несколько секунд показалось, что ничего уже не боюсь. Революционную сноровку, как воду, стряхнул с рук тремор. Началось все с дыхания. Едко прерывистое оно уплотняло воздух так, что ощущалось сухое проглатывание и ступенчатый стук легких, передающий страх всему телу. Мяч ужаса покатился с лестницы, каждым звенящим ударом вгоняя меня в растерянность. А если ничего не получится? Я боюсь, что меня убьет ее отец, нужно будет обязательно съехать, найти комнату, денег должно хватить на первое время, а что ты думаешь? У меня ощущение, что я подхожу к краю доски на пиратском корабле. Ты справишься. Два слова, больше ничего не нужно было. Никакой аргументации, всех «за» и «против», аналитического анализа. Ты сделал это с надеждой и слепой верой в благоприятное будущее, что обескуражило. Отмораживая ноги, глядя в слезливые глаза, я испытал поддержку, которую никогда не чувствовал от родителей. Я улыбнулся, аккуратно обнял тебя, чтобы не испортить пуховик окурком, сходил до урны, протянул руку в сторону двери, приглашая в новую жизнь. Спасибо.»

Он узнал описанный мною эпизод. Узнал, но название книги описал неверно. Я поправил. Книга называлась «Бить». Этим жестом я пытался доказать ему то, что я – это я. Немедля, я объяснил, что уже давно ничего не публикую. И знаете, он поверил. Поверил, встал и подошел ко мне, в знак прощения протянув руку. Я пожал. После он велел своим слугам принести полотенце, сухую одежду и обувь. Не пожалел даже кофе. Несмотря на то, что я у меня были явные проблемы с сердцем, я не отказался. Все же было не удобно за пролитое молоко. Построившись под новую атмосферу, я во второй раз попросил позвонить. Мне разрешили, но линия была занята. Я не поверил, но счел не нужным его в этом упрекать, он и без этого бегал как ошпаренный. Комиссар сел напротив и начала расспрашивать. Как я тут оказался? Все просто. У меня была ферма в горах, поэтому я приезжал сюда отвлечься. Хоть и редко, но приезжал. К тому же я работал над новой книгой. Я был без бороды, поэтому меня трудно узнать теперь. Именно этого его смутило. Меня отправили в ванную комнату, дали огромное полотенце. Оно было грубым и тонким, но меня это крайне не волновало. После мне принесли одежду, я ее нацепил. Увидев зеркало, я подошел к нему и отражение меня поразило. Я не узнал себя. На своей рубашке я нашел кровавый след в районе сердца, мне как будто его прострелили, но я ведь был жив, хоть и изрядно потрепан. Мне принесли обувь, а перед этим я спрятал рубашку, сковав ее своими штанами. Мне дали сапоги садовника, которые были на пару размеров больше, но зато сухие. Я снова закрылся и начал осматриваться. То, каким я себя увидел и пятно на рубашке меня ввели в панику. Я снова ее достал и продольно разорвал прямо по пятну. За стеной я услышал смех. Потом я начал снова рвать. Приложив усилия, я своими руками вырезал квадрат с этим пятном, взял себе, а рубашку положил обратно. Лоскут ткани кинул в унитаз и, хотел было смыть его, но вода почему-то не подавалась. Я достал ткань обратно с одним «но» - вода в унитазе стала красной от крови. Потом, маленькую дверцу в стене, открыл ее. За ней сразу была улица. Выкидывать туда не было смысла, рано или поздно нашли бы. Я принял решение его съесть. Разорвал еще на пару кусков и начал пихать в рот ткань с привкусом ткани, запивая это блевотной водой из-под крана. Руки были в крови, поэтому я вымыл их с мылом, которое постоянно выскакивало в грязную раковину. С трудом положив его обратно, я начал мыть руки. Забыв про отсутствие воды, мои руки оставались в мыле, но вспомнив про дверцу в стене, я решил помыть их под дождевой водой. Справившись, я выдохнул и вышел из ванной комнаты. В кабинете меня встретил Комиссар. На прощание мы пожали друг другу руки, я выслушал вновь его слова про «рад встрече» и извинения. Я собирался домой и попросил кого-нибудь из подчиненных подкинуть меня до дома, но Комиссар поставил плотину перед моими прихотями и сказал, мол я должен еще тут остаться. Я не стал перечить, он закрыл двери со словами: «Всего несколько вопросов». Мы сели друг напротив друга. Он вспомнил про то, что мне нужно позвонить и встал, упираясь одной рукой на письменный стол, как бы случайно скинув оборванную бумажку с грудой текста. Я назвал номер, он ушел. Я поднял бумажку и, не желая читать текст, перевернул ее на другую сторону. Раз он ее специально уронил, значит, мне надо было ее посмотреть. Меня заинтересовал его план. На обратной стороне была фотография. На ней юная девушка с белыми, жидкими волосами, в платке и черной куртке с мехом. На фоне был едва разборчивый пейзаж из лавочки и домов. Я положил обратно. Вернувшись, он сел на место и начал расспрашивать. Первый вопрос был про название книги, которую я планирую написать. Я не давал интервью уже много лет, поэтому отказал, поскольку не видел в них никакого смысла. Второй вопрос был о том, что я делал сегодня. Сегодня было воскресенье. Интервью плавно перешло в допрос. Не начав рассказывать, я попросил сигарету, но тут никто не курил. Я же курил по несколько пачек в день. Я каждое утро просыпаюсь в половине четвертого и такая пунктуальность у меня от хронического недосыпа. Наш диалог скакал от книг до допроса. Меня это дико вымораживало, поэтому я раз за разом останавливал Комиссара. Он тоже страдал бессонницей, никакие таблетки не помогали. Излечился он по щелочку пальцев. Странно, но может так и будет у меня. Может, я когда-нибудь смогу уснуть не на два часа? Он спросил меня про ночь. Этой ночью я мало поработал и лежал в кровати, промениваясь взглядами с потолком. Я был с девушкой, но ему сказал, что был один. Потом я встал, надел халат, тапочки, спустился на кухню, выпил кофе, сходил в туалет, причесался, умылся, оделся, позвонил по телефону, потом разорвал все, что написал, набросал план работы на сегодня. Потом вышел погулять, вернулся домой, пытался привести порядок на чердаке. Потом я поехал на вокзал встречать своего агента Гретель, мы обедали, обсуждали дела, потом я отвез ее назад. Она уехала, а я вернулся домой. А все, что было потом, я не помню. Мою память как будто стерли. Это к худшему. Меня не хотели отпускать, пока я все не вспомню. Это выбесило. Что он там вообще может понимать умишком деревенской ищейки? Все вернулось к первоначальному варианту. Мы начали все заново. Он спросил мое имя. Я просил позвонить адвокату, так как не хотел больше отвечать на его дурацкие вопросы без защиты. Когда идет гроза, у них из строя выходит телефон, и линия обрывается. Комиссар твердил одно: «Ваше имя? Ваше имя? Ваше? Имя?». Вопросы начинали раздражать. Я не понимал, зачем этот допрос нужен. Мне рассказали. Сегодня вечером вблизи моей фермы убили человека. Не сказать, что эта новость меня обрадовала или огорчила, но я сел на место.

- Как вас зовут? – Герберт.
- В каком году вы родились? – 13 июля 1974 года.
- Род деятельности? – Писатель, в бывшем политик.
- Женаты? – Единожды. Детей нет.
- Когда вы приехали на участок? – Девять дней назад.
- Что вы забыли в том парке? – Я вам говорил. Я приехал к себе на участок для того, чтобы заниматься своими делами в одиночестве.
- Когда приехали на участок, с вами был еще кто-то? – Моя женщина.
- Вы спите вместе? – Приехав с женщиной, мы ложимся в одну кровать.
- Получается, проснувшись и смотря в потолок, с вами была женщина? – Получается так.
- Тогда до этого сказали, что проснулись один? – Значит, я просто ошибся. По большому счету – мы все одиноки.
- Сколько дней вы провели на участке? – Полторы недели.
- Слушайте, господин Герберт, когда вы путаете слова в своих книгах или рассказах – это приемлемо, но когда речь идет о преступлении, это уже..

Его предвзятая речь оборвалась шлепком воды. Обернувшись вокруг, я увидел зеркальный пол. Дело в том, что крыша здания протекала, а на места подтеков были поставлены кастрюли. В конце концов кастрюли переполнились, и вода вышла за края, расстилаясь по полу. В процессе беседы мы этого не заметили. Комиссар встал и ворчливо пробубнил себе под нос. Подчиненные Комиссара взяли кастрюли, открыли окна и принялись выплескивать воду на улицу. Это было долго и забавно. Конечно, я помогать не стал, им полезнее, все жилистые как собаки некормленые. В шкафу позади меня стояли бутылки с вином. Я приметил его, когда шкаф отворился от сквозняка. Не теряя времени, я попросил плеснуть себе. Это было их местное вино. Налил мне его паренек, который еще с самого начала раздражал меня свистом. Теперь он не казался таким мерзким. Сказал, чтобы я выпил на счастье, ведь был мой день рождения, тринадцатое июля. Меня осенило, потому что я совсем забыл об этом в суматохе дней и бессонниц. Еще он припомнил мне тот самый момент со свистом, который вывел меня из себя, но я не стал отвечать, и чтобы прервать разговор предложил ему помочь работягам. Все же совесть в недрах моей овечьей шкуры проснулась. У меня были сапоги, поэтому я решительно подошел к ведру, взял тряпку и начал смачивать ее, выжимая дождевую, холодную воду в тазик. Моя попытка уйти от разговора не увенчалась успехом, он сел рядом со мной. Причем сел не только рядом, но еще и ощутимо присел на уши. Я просто слушал его, а потом пошел к окну, чтобы вылить воду. Дождь еще шел, но я решил немного высунуться и осмотреться. Мы были на втором этаже, а по стене прямо от этого окна росла какая-то зелень. Черт его знает, как она называется, но мне это понравилось. Возле здания стоял серый фургон с открытыми задними дверьми, за этими дверьми стояло два человека, которые вытаскивали труп. А рядом с фургоном стоял человек в черном плаще с черным зонтиком, спиной ко мне. Не успев рассмотреть всю картину целиком, в здании выключился свет, а ко мне подбежал тот парнишка. Он увел меня обратно вглубь здания, где другой зажег свечу. Они искали свечи, а я затаился в темноте, вслушиваясь в постоянно повторяющееся мое имя. Меня потеряли. Я выждал время и ко мне подошел парень, тот самый. Я не знал его имени. Он не видел и звал меня. Я взял свой стакан и ударил ему об голову, он рухнул в воду. После я подбежал к двери и запер ее, до этого приметив открытое окно. Я ринулся к нему, перескочил через подоконник и ногами начал скользить по мокрой, голой стене сапогами, в надежде найти какой-нибудь выступ. Выступа я не нашел, зато наткнулся на сливочную трубу, которую обнял ступнями и всей своей тушей повис на ней. Обернув голову, я увидел двух людей, которые несли труп, вытащенный из фургона. Я затих. Труба начала гнуться. Я держался как мог, но в конце концов она обломилась и меня выкинуло на землю в лужу. К счастью, люди с трупом успели уйти, пока я сражался со своими физическими возможностями. Не зная куда бежать, я метнулся на зов интуиции и, весь в грязи, промокший, бежал куда глаза глядят. Не долго протянув, моя нога угодила в капкан. Я заорал и упал на землю, пытаясь сквозь боль дотянуться до него, но у меня не получалось. Смекнув, я оставил сапог в капкане, а сам, кое-как вытащив ногу побежал дальше. Долго бежать я не смог, поэтому добежал до дерева и забрался на него, в надежде переждать некоторые часы и, возможно, дождаться, пока закончится дождь. Просидев считанные минуты, под собой я увидел свет знакомых фонариков и людей. Они увидели мою тень, которая кидалась на землю из-за лунного света. Меня снова взяли под руки и потащили обратно в участок. Все началось сначала.

- Как вас зовут? – Герберт.
- В каком году вы родились и в каком городе? – 13 июля 1974 года, Мюнхен. В день, когда был назначен новый премьер-министр Португалии полковник Вашку Гонсалвиш.
- Род деятельности? – Писатель.
- Женаты? – Единожды.
- Когда вы приехали на участок? – Четыре дня назад.
- Сначала вы говорили девять. – Четыре.
- Кто с вами был? - Моя женщина.
- Как зовут вашу женщину? – Гретель.
- Разве это не ваш агент? – Это одно и то же.
- Значит, это ее вы отвезли на вокзал? – Да.
- Сколько было время? – Уже начинало темнеть.
- Что вы делали после? – Я весь день был дома.
- Весь день? – Можно мне еще вина?

Мне налили.

- Если вы весь день были дома, то как вы могли ее отвезти? – Она сама уехала, я ее не отвозил.
- К вам приходил кто-нибудь? – Нет. Я был один. Весь вечер дома.
- Что вы делали, когда Гретель уехала?

Я не стал отвечать и взял вино. Я его выпил так, что все стекло на одежду.

- Что же вы делали? – Я не помню.
- Вы сказали, что никуда не выходили. – Да.
- Откуда вы это можете знать, если ничего не помните? – Не помню.
- Пока что будем считать, что вы никуда не выходили, пока были в памяти. – Да.
- Тогда предположим, что вы вышли после. – Я не помню.

Он разозлился и начал кричать.

- Вам уже и не нужно ничего помнить. Вы просто мне морочите голову своими небылицами. Сначала вы приехали один, у вас была встреча с агентом, которого увезли на вокзал. Потом вы заявили, что приехали с вашей женщиной, она же ваш агент. Только теперь вы не провожали ее на вокзал, она сама уехала. Господин Герберт, на этом вокзале ни один поезд никогда не останавливался по той причине, что здесь нет, и никогда не было никакого вокзала. Никогда.

Я задумался, увидел крысу, залип обратно. Он еще проронил несколько слов и сказал, мол именно я убийца. Хотя я в душе не чай, кто и когда был убит. А даже если и был убит, то мне не известно кто. Старуха, ребенок, корова, кукла. Я обвиняюсь в убийстве, предполагается, я еще и скажу, кто именно жертва? Это ведь им дано сообщать о том, кого убили, иначе как он сыщик? Умалишенный? Полоумный? Он стал описывать, какие черные и белые полосы были в его карьере, какие загадочные ключики он отыскивал к заветным дверям. Но мой случай он назвал таким, что ему впервые попалось такое преступление, в котором только нужно было идентифицировать жертву, но это невозможно, пока что. Лицо жертвы было сильно потрепано и опознать возможно было только следующим днем. Знаете, о чем я подумал в этот момент? – Комиссар сам убил. А что? Мы его долго ждали, неизвестно где он пропадал. Крошил того типа, либо еще кого-то, а как только подвернулся козел отпущения, сразу перевалил все на него. То есть, на меня.

- У вас никогда не было огнестрельного оружия? – Нет. Я не умею стрелять.

Лучше бы он сходил допросить мертвое тело, которое было спрятано внизу. Меня могли обвинить только в рукоприкладстве по отношению к его сотрудникам, все остальное – ерунда, у них не было ни одной серьезной улики, чтобы предъявить мне обвинение в убийстве. Он сам говорил, что не знает имя жертвы, а на завтрашний день у меня была запланирована важная встреча с министром культуры. Меня никто не послушал. Он посоветовал мне молчать, я последовал его совету. На стол начали капать капли дождевой воды с потолка. Меня никуда не отпускали до тех пор, пока я бы не вспомнил то, что делал вечером. Ночь обещала быть долгой, но в этот раз я не стал разговаривать без адвоката и на все его вопросы отвечал: «Я последую вашему совету и буду молчать». Он задавал вопрос за вопросом, а после я истерически засмеялся. Засмеялся не от того, что мне стало смешно, а от того, что он верит всему мною написанному. Истерический прервали три сотрудника, которые схватили меня за шкирку и начали бить челюстью об стол до тех пор, пока по столу не стали расплескиваться кровавый дождь. Остановившись, мое окровавленное лицо вытерли платком. Я закинул голову.

- Смените пластинку, Герберт. Шутки кончены.
Я плевался кровью и мычал. После сел ровно.
- Поскольку ваша биография была опубликована, я знаю ее наизусть.
Я родился в канаве. Моя мать перегрызла пуповину, завязала ее и убежала. Крестили меня под именем Клим Кэрролл в честь Джона Кэрролла – каталитического прелата. Клим Кэрролл – это я. Моя биография выдумана от начала до конца, я ее сам написал. Один старик дал мне подходящее, звонкое для писателя имя – Герберт. Старика звали Николас. Это был мой лучший друг. Благодаря ему я и стал великим писателем. Я никогда не служил в армии, я никогда не стрелял. Я вырос в приюте. Нам давали молоко, каждый день горячее молоко. Утром и вечером. Ненавижу горячее молоко. Потом я проснулся.



Я проснулся в холодном поту. Снова на перепутье – в аду. Когда я открыл глаза, в доме еще было темно. Я попросил сварить кофе. Мне приснился кошмар. Мне снилось, что я застрелил одного из издателей, а после забрал бумаги. Я убегал с места домой, но очутился в кругу полицейских, один из них на зубок знал все мои произведения. Я попросил лист бумаги, чтобы все это записать. Но проснувшись, я оказался в наручниках и, встав с кровати, вокруг увидел знакомые стены. Это был не сон. Чтобы это подтвердить, я посмотрел на свою ногу, которая была в грязи со следами от капкана. Я растерялся. Взяв лампу, которая стояла рядом, окинул ее светом помещение. На стенах были выцарапаны странные надписи, даты и символы. Потом я увидел открытую дверь и вышел из комнаты. Передо мной была узкая щель в стене и лестница, идущая вверх. Немного поднявшись, в дверном проеме передо мной был тот самый кабинет Комиссара, из которого доходили голоса о том, что Комиссар в тупике и ему нужны улики. Войдя в кабинет, на стульях сидел седовласый мужчина, который предлагал мне молоко и паренек, который раздражал меня своим свистом. Они уставились на меня. Спросив, который час, я узнал – на часах была половина четвертого. Я снова проснулся в половину четвертого. Я спал час. Мне предложили согреться. Я отказался и попросил бумагу. Мне дали бумагу, усадили перед камином и поставили бокал с горячим вином. Первая ручка, которая я взял, не писала. Я выбросил. Взял вторую, она тоже не писала. Взял третью, и она не писала. Ни одна из ручек в стакане не писала. Я разорвал лист стержнем. Мне нужно было написать, потому что если я это расскажу – никто не поверит, такой абсурд невозможен. Я вспомнил о печатной машинке, но мне ее не давали. Вино меня взбодрило, но в голову начали приходить непонятные кадры, где я сижу на речке с палкой, пальто, а на нем мои руки. Ванна, выстрел из пистолета. Разве можно было совершить преступление и забыть об этом? Я задумался, потом начал напевать мотив.


Все люди созданы равными, наделены неотчуждаемыми правами, среди которых:
Жизнь, свобода, стремление к счастью, провалы в памяти и апатия.
Право на то, чтобы спрятавшись, плакать.
А если сильней – убивать.


В кабинет вернулся Комиссар, сел на свое место и протянул мне фотографию. Он спросил, знаю ли я этого человека. На фотографии был лысый мужчина, лет сорока, пятидесяти. На лбу, щеках и подбородке виднелись морщины. Он стоял на фоне города в белой рубашке и черном костюме, кому-то улыбался. Кажется, я узнал его. Это был профессор из института, в котором я был учеником. Профессор Ув. Весь материал он рассказывал, как одну большую сказку. Его уроки для учеников были маленьким счастьем. Он дал мне следующие две фотографии, на них была девушка. Мое сердце как будто сапогом прижали. Это была Виктория. Женщина, которая наполняла всю мою жизнь. Мы виделись в тысяча девятьсот девяносто девятом. Мы стояли на крыше, хотели спрыгнуть вместе во имя нашей любви, но я не смог, а она спрыгнула. Я спросил, как и где им удалось отрыть фотографии, которые не удалось найти мне. И тут меня осенило. Вчера вечером я перерыл весь чердак, чтобы найти их. Я искал их по всему дому и не мог найти. Фотографий было много, не две, их была целая куча. У меня был маленький порок, который владел мною на протяжении всей жизни. С собой я всегда носил фотоаппарат и фотографировал лица всех, кого встречу на своем пути в любой точке мира. Я считал это своим дневником. Решив уединиться, я отложил фотоаппарат и потерял фотографии, хотя они лежали в огромном мешке. Там были фотографии всех людей. Близких, чужих, друзей, врагов, девушек и бывших девушек, которых я любил или пытался любить, кого смог или не захотел любить. Но где он их нашел? Выяснилось, что они просто обыскали мой дом. После этих слов из-под стола и достал огромный мешок, вывалив на стол высокую гору фотографий, некоторые из них даже разлетелись в стороны. Я жутко обрадовался и стал перебирать фотографии, с улыбкой смотря на каждую, прокручивая в голове моменты. Иногда смеялся. В процессе осмотра я наткнулся на фотографию, которая меня остановила. На ней был Николас. Это он дал мне имя Герберт. Он был бомжом. У него была большая седая борода и пышные, растрепанные волосы. Николас был настоящим бродягой, но одновременно с этим он являлся самым умным человеком, которого я встречал в своей жизни. Я хотел узнать о его прошлом, но он не рассказывал, отказывался вспоминать так, что даже с иглами под ногтями ни за что бы не рассказал, кем он был. Получив популярность, мои произведения стали приносить денежный поток, благодаря которому я желал по-человечески помочь Николасу. Купить ему квартиру, одежду, но он наотрез отказывался покидать свою конуру. У него было какое-то расстройство, он постоянно писал на обратной стороне чего-либо, а иногда доставал из помойки старые клочки бумаги и писал на них. В его куче пророненных слов не было никакого здравого смысла и читая это нормальный человек, подумал бы, что это бред сумасшедшего. Спустя некоторое время от него пришло небрежное письмо. Он впервые за всю свою жизнь написал понятно и понятливо. Каждое предложение было грамматически правильно составлено. Из прочитанного я догадался, что его больше нет. Затем в моей жизни начались неудачи. Я не мог ничего написать, я не мог нормально проживать дни. Месяцами я не выходил из своего дома и не мог ничего изложить в лист бумаги. Я все время думал о куче несвязных слов Николаса. Я брал и читал их раз за разом. Как могло случиться, что перед смертью он написал такой трогательный, почти идеальный текст, а до этого всю жизнь созерцал человечество как огромную клоаку и не мог двух слов связать с ритмом и силлогизмом? Три месяца без перерыва я разгадывал его текст. Все это время информационные компании писали о моем молчании, душевном кризисе и психическом расстройстве, предполагая возможные болезни. Но сама идея найти путь к разгадке меня заряжало неземной энергией. Тысячу раз я вчитывался в этот набор слов, произносил его вслух, по слогам. И в конце концов я осилил. Все как всегда оказалось слишком просто. Николас не писал, он просто копировал из своих мыслей то, что уже давно было написано. Он расшифровал свои мысли одновременно в девять тетрадей, разбивая слова в предложениях по номерам. По чистой случайности встречались два слова, объединенные общим смыслом. Когда я наконец восстановил повествование, я увидел, что это просто волшебство. Никогда бы не подумал, что можно написать так чисто и по-настоящему. Я хотел опубликовать это, но я уже был трупом. И об этом знал только я. Моей единственной радостью стал алкоголь. И он нужен мне был каждую секунду. Я всей душой презираю все, что написал потом. Я никогда больше не поднимусь на ту высоту, но я все равно приговорен писать, потому что, когда я пишу, я как будто пью. Мое искусство – всего лишь жалкое лекарство. Я ненавижу тех, кто подталкивает меня опубликовать эту писанину. Я пишу только для того, чтобы не спиться. Меня заставляет писать мой издатель. Я не помню, когда в последний раз видел его. Я не помню, что я делал после того, как закончил искать фотографии. Мою память как будто стерли. Я что-то искал. В это время Комиссар достал запечатанный пакет, в котором лежал револьвер. Я вспомнил. После того, как закончил искать фотографии, я достал сумку и взял пистолет, а потом я сел и стал смотреть в окно. Часами я смотрел в окно, ничего вокруг не замечая. Потом ко мне приехала Агна.

- Но вы же говорили, что к вам приехала Гретель. – Нет, ко мне приехала Агна, Гретель я давно не видел.
- Кто такая Агна? – Она все, что у меня есть.
- Почему вы раньше о ней не вспоминали? – Потому что я стесняюсь говорить о тех, кто меня любит.
- Итак, к вам приехала Агна. Она осталась у вас на несколько дней, а затем уехала. Может быть даже вчера. И вдруг вечером она вернулась. Так? – Да.
- Почему она так быстро вернулась? Что произошло? – Я не хочу возвращаться домой.
- Она хочет забрать вас с собой, почему? – Я хочу побыть один. Уезжай с ним, уезжай с Фридрихом.
- Фридрихом? Кем ему приходится Агна? – Они друзья, которые не выносят друг друга.
- Кто такой Фридрих? Ваш издатель? – Уезжайте, уезжайте, я приеду к вам попозже.
- Почему вы хотели остаться один?
- Вы сами стриглись? – Да.
- Почему вы сбрили бороду? – Я хочу на себя посмотреть.
- Вы хотели видеть себя таким, каким были несколько лет назад? Что произошло потом? – У меня нет слов. Я не знаю что сказать.
- Вы сели и попытались писать? И написали вот это?
Он достал лист бумаги и дал его мне. На листе черной ручкой коряво был набросан текст. Мое лицо покрылось потом.



Для меня мир давно обезумел.
Но я вынужден так же переживать о наличии крупных и нет на черный день оставленных сумм.
Нас не спасут, но моя похоть, идея о том, что мы можем быть лучше – в тебя же засунуть.
Заливаю новый стакан и просматриваю статистику посещений моей головы мыслей о том, чтобы выпилиться.
Я хочу снять помещение, где можно будет забыть о том, что нам всем суждено забыться.


Забудьте меня навсегда.
Забудьте.


Если честно, я слишком устал от всех этих книг.
Устал сопротивляться детским сердечком процессу взросления.
Мне теперь сорок пять, но я от жизни устал, мне все не интересно.
Устал быть пушечным мясом, оставаясь безвольным растением.
Мне надоело писать, сочинять, надоело вам чувства описывать.
Хочу оградиться от мира, построить шалаш из одеяла.
Мама, прости, я слишком долго искал в своей жизни смысл.
И либо я просто тупой, либо чтобы найти его – одной будет мало.
Мне стало плевать на созвездия, которыми раньше так восхищался.
Мне плевать на всю музыку, новости, игры, новинки кино.
Я и сам себе давно уже не даю практически шанса.
Лишь сильнее скучаю по маме и хочу вернуться домой.
И сейчас, когда это все пишу – мое сердце пронзает боль.
Я не думал в свои восемнадцать, что и во мне заряд закончится.
Я пишу про любовь, но сам, если честно, не верю в нее.
Чайки кружатся над сердцем, которое смысла не видит стучать.




Я взял в руку фотографию девочки, которая несколько часов назад лежала на полу, что уронил Комиссар. Эту фотографию сделал Николас. Сначала я ее не узнал. Мне было лет пять, когда он сфотографировал это. Мне предложили позвонить. Телефон стоял на полу. Чувство, будто я освобожден, настигло меня. Я взял трубку и набрал номер. Дождь на улице закончился. Я позвонил Агне, но меня не было слышно, в трубку только дозывалось: «Алло, алло». Почему меня не было слышно? Возле стола Комиссара что-то лежало завернутое. Открыв, я увидел свою одежду и пару вещей, так же оборванные листы бумаги. Меня отвели на первый этаж к выходу. На выходе я увидел скамейку, на которой сидел с самого начала. Но сейчас на ней сидел другой человек. Он был укутан в такое же полотенце. Тот седой мужчина предлагал ему горячее молоко, как и мне. Но он его выпил, а не выплеснул в лицо. Этот мужчина подошел ко мне.

- Он еще не знает? – Ты тоже не знал. И я тоже. И они. И Комиссар. Никто не знает, попадая сюда.

Я вышел из участка. Было утро. Стоял все тот же фургон, меня подвели к нему и погрузили. Я сел. Потом подошел Комиссар и сказал, что днем будет хорошая погода. Я попросил его дать мне фотографии. Вообще-то им не положено, но никто бы не заметил. У меня в кабинете в столе сверху в верхнем ящике рукопись моего последнего произведения. Ее не забрали. Жаль. Он сказал, что меня ждет колоссальный успех. Мы пожали друг другу руки, закрылись двери и меня повезли. В окно мне махал свистящий парнишка, а я смотрел на дорогу из заднего окна, не отрывая ни на секунду.

Мир, в который я попал – мертвый. Мир самоубийц. Здесь все не живые. Здесь все для того, чтобы ты прожил и вспомнил момент самоубийства сызнова.
Я новичок, они тут уже давно.
Я уехал.
DAS MANUSKRIPT VON HERRN HASECLEVER. ARCHIV DER POLIZEI. 2019 JAHR




NACHWORT

Его тело было найдено на пустыре 13 июля 2019 года.
Он лежал на спине с раскинутыми в сторону руками.
Рядом лежал револьвер с отпечатками пальцев Г-на Газенклевера.
Все лицо и трава под телом в крови.
Во лбу след от одного выстрела.
На улице шел дождь.
Трое полицейских неподалеку прочесывали местность и забрали тело на опознание.

Herbert Hasenclever - My real name is love

28 April 2019 - 03:20

Изображение



#Archive September 14, 2018

Publishing house: TWIRLING THE SINGER


На дворе стоял сентябрь и последние дни уходящего лета, да и в принципе года, календарь стремительно бежал к январю. Во дворе стоял вечер,

как раз оранжевая планета уплывала за небосвод, но по-прежнему давала лучи тепла бегающим по двору детей, играющих и без устали орущих на весь квартал. Мой день пообещал мне быть насыщенным, я сегодня шел на свиданье к тебе, родная. Предварительно надев приличные шмотки и зайдя в цветочный магазин, я ведь джентльмен, приобрел скромный букет чайных роз, которые успешно припрятал в рюкзак, оставив торчать лишь бутоны. Я делал ремонт в своем доме, поэтому в рюкзаке еще и гремел молоток с гвоздями. Прохожие, видя улыбающегося молодого парня, улыбались мне в ответ и на мгновение молодели. Видя такую реакцию, сегодня я был счастлив как ни в один из дней этого года, мне на миг даже показалось, что я готов свернуть горы. По пути к тебе я вспоминал твои голубые глаза, темные волосы и лишь от этого ускорялся шаг, мелькая в магазинных витринах. Я был близок к месту встречи и за одним из ларьков свернул в переулок, в этот же миг подметив девушку в синем платье, эта была ты, но стояла спиной. Я подошел ближе, спрятал букет за спину и выдал себя шагами. Ты повернула на меня голову и.. Я понял, что ты не она. Я кинулся стаскивать рюкзак и достал молоток, на который ты в ошарашенном испуге посмотрела, не вразумив, в чем дело. И, казалось бы, ты хотела закричать, но прежде чем ты закричала, я тебя остервенело ударил. Из твоего лба покапала кровь и ты упала без звука на землю, успев лишь пискнуть. Я сел на твой живот и начал лупить молотком по твоему лицу в исступлении. Мою руку по локоть окатило кровью. Мой молоток бил ровно в ритм биению сердца, которое, казалось, готово вылететь из груди. С нашей встречи на улице уже потемнело, дети со дворов разбежались по домам вместе с родителями. Я встал с тебя, оставив розы с молотком у мертвого тела и пошел скитаться один по неосвещенным улицам. Мне было необычайно обидно, ты снова была не та, кого я искал. Ты снова моя жертва, уже пятая жертва. Мне грустно, что из них не одна не смогла быть той самой, ведь ее давно в живых нету. Но я не отчаиваюсь, это не так уж и важно. Я буду и дальше бродить по улицам города в надежде на то, что однажды мы снова будем вместе как раньше. Я обязательно тебя когда-нибудь найду, ведь на самом деле меня зовут - любовь. Я уверен, что скоро точно тебя найду и мы вновь окажемся вместе с тобой.

Herbert Hasenclever - Until loneliness

25 April 2019 - 17:06

Изображение



#Archive November 23, 2018

Publishing house: komm


Не сбываться и умирать всему, что горело в нас на троллейбусных проводах и стуком чужих поездов.
Изнутри загнивать, понимая, что ваше счастье ты не будешь испытывать, так как его не достоин.
Все, во что мы поверим и все, кого мы полюбим - просто горстка серого пепла, летящего вниз.
Я давно уже в рот ебу все праздники и салюты, это максимум бета, максимум демо жизни.
Посмотри, это просто цикл, еще один. На первом встречаться, когда друг другу подходите.
А на следующем, опустевшими, разойтись, не желая мучить друг друга этой пародией.

Я знаю как правильно, знаю, что не смогу так. Знаю, что сил не будет на то, чтоб начать сначала.
Я не буду писать смешно, мне как-то, блять, не до шуток.
Я не буду писать про чаек.
Я жру печаль, будто хлопья, снежные хлопья в тарелке дней.
Снова цикл, косплей, где кофе и сбит режим.
Я не я, но этого не меня так же тянет к ней.
Брошенным старикам об одиночестве расскажи.
Мне странно, что так выходит на самом деле, нас как будто бы заставлять брать рекорд за рекордом.
Но люди худеют на восемь за пару дней, а любовь не игра, любовь не разу не спорт.
Спорим, они не бляди, просто не против потрахаться.
Мы легко забываем о тех, кто дарит себя.
Повсеместный цинизм скрывает как школьный ранец дневники, где оценка "ноль" опять и опять.
Жестокий учитель, тупые ученики.
Ты права, дорогая, у меня все не то, не так.
Я вложу все что есть в СМС-ки и звонки, но пока мне не платят за сопли.
Будет быт и жестокая правда, где счастье из повышений заплат и подарков, секса и прочего.
Место действия - мир, где всем срать на чужую жизнь, а романтики с сердцем разбитым все так же ноют.
Не закончилась ночь, просто в ней наступают дни, бегут одни за одним в нереальной гонке.
Мне, поняв, что я тут гнию - лишь продолжить гнить.
Я хотел бы иметь семью, наверное, хотел ребенка.
Но я сам лишь подросток, навечно застрявший там, где я точно знал, что весь мир - просто шутка.
Ну, расскажите мне, как мечтать, это правда дар?
Я сменил его на реальность и в ней тону.
Я готов разорваться на части, когда ты плачешь и на части уже, когда ты плачешь из-за меня.
Блять, я просто пустой и испорченный неудачник.
Черновик, который ты вряд ли хочешь обнять.
Каждый еще ошибется, хотя бы раз и дай бог, что им хватит веры начать сначала.
Потому что без этих чувств, глубина всех фраз остается лишь зеркалом, из которого смотрит печаль.

Government | Фонд человеческих ресурсов

13 April 2019 - 16:32

Изображение



ФОНД ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ РЕСУРСОВ


- I -

ЦЕЛЬ ФОНДА

THE GOVERNMENT OF THE STATE OF VIALENCE


Цель заключается в том, чтобы посредством создания Фонда эффективности человеческих ресурсов повысить эффективность работы. Средства от Фонда будут использованы для поощрения наиболее эффективных и ценных сотрудников.Этот фонд предложит Бирже труда новый инструмент для распознавания результатов работы сотрудников, который имеет решающее значение для выполнения работы.

- II -

ПЛАН ФОНДА

THE GOVERNMENT OF THE STATE OF VIALENCE


Разработать план, который включает в себя следующие элементы:

(1) Справедливая, заслуживающая доверия и прозрачная система оценки работы.
(2) Связь между системой оплаты труда, системой оценки работы сотрудников и стратегическим планом.
(3) Средство для обеспечения участия сотрудников в разработке и внедрении системы.
(4) Эффективные меры предосторожности для обеспечения того, чтобы управление системой было справедливым и равноправным и основывалось на результатах работы.


- III -

ПРОЦЕНТ ОТ ЗАРАБОТАННОЙ СУММЫ

THE GOVERNMENT OF THE STATE OF VIALENCE

Водитель автобуса:

1-5 рейс(ов) - 31%.
6-10 рейсов - 40%

11-15 рейсов - 53%

16-20 рейсов - 62%

21+ рейсов - 74%


Водитель такси:

1-5 пассажир(ов) - 37%

6-10 пассажиров - 46%

11-15 пассажиров - 59%

16-20 пассажиров - 68%

21+ пассажиров - 80%


Механик:

1-5 произведенных операций - 34%

6-10 произведенных операций - 43%

11-15 произведенных операций - 56%

16-20 произведенных операций - 65%

21+ произведенных операций - 77%


Мойщик улиц:

1-5 маршрут(ов) - 29%

6-10 маршрутов - 38%

11-15 маршрутов - 51%

16-20 маршрутов - 60%

21+ маршрутов - 72%


Водитель мусоровоза:

1-5 рейс(ов) - 33%

6-10 рейсов - 42%

11-15 рейсов - 55%

16-20 рейсов - 64%

21+ рейсов - 76%


Инкассатор:

1-5 рейс(ов) - 32%

6-10 рейсов - 41%

11-15 рейсов - 54%

16-20 рейсов - 63%

21+ рейсов - 75%


Цементовозчик:

1-5 рейс(ов) - 26%

6-10 рейсов - 35%

11-15 рейсов - 48%

16-20 рейсов - 57%

21+ рейсов - 69%


Дальнобойщик:

1-5 рейс(ов) - 23%

6-10 рейсов - 32%

11-15 рейсов - 45%

16-20 рейсов - 54%

21+ рейсов - 66%


Мореплаватель:

1-5 рейс(ов) - 24%
6-10 рейсов - 33%

11-15 рейсов - 46%

16-20 рейсов - 55%

21+ рейсов - 67%


- IV -

ФОРМА ЗАЯВЛЕНИЯ

THE GOVERNMENT OF THE STATE OF VIALENCE


Цитата

DATE: Число Месяц Год
FROM: Имя Фамилия, Паспортные данные. Подпись.
SUBJECT: The Government of the State of Vialence, Human Resource Fund, Los-Santos, st. Pershing square, h. 12

Я, гражданин Штата Вайленс, отработавший *кол-во* на работе *название работы*, ознакомлен с процентной ставкой и подаю заявление на получение этой ставки, ниже прилагая доказательства проделанной работы.

*Док-ва*

Даю согласие Правительству Штата Вайленс на обработку моих персональных данных.

С уважением, *имя фамилия*, *подпись*

01-03 | Волна общей связи организаций

13 April 2019 - 15:07

Изображение

I


V. S. B. 01-03


Усовершенствование Законопроекта«Волна общей связи организаций»


_________________________________________________



IN THE RESIDENCE OF THE GOVERNOR


APRIL 13, 2019

Mr. ZAVALA OF VIALENCE, Mr. ELL PROZ INTRODUCED THE FOLLOWING BILL; WHICH WAS REFFERED TO THE GOVERNOR


_________________________________________________



A BILL


Волна общей связи государственных организаций



Властью, данной мне Конгрессом США, постановляю:


SECTION 1. КРАТКОЕ НАЗВАНИЕ

Этот Законопроект может именоваться «Волна общей связи государственных организаций».


SECTION 2. ОПРЕДЕЛЕНИЕ

(a) Волной департамента считается волна связи государственных организаций.
(b) Волна департамента является важной радиоволной и предназначается для передачи важной информации между структурами.


SECTION 3. ПЕРЕДАЧА ИНФОРМАЦИИ

(a) Передачи по волне департамента должны быть короткими и понятными.
(b) Необходимо сразу передавать информацию.
(с) Запрещено обращение к другой государственной организации через "Прием" или "Выйдите на связь".


SECTION 4. ЗАПРЕЩЕНО

(a) Запрещено передавать сообщения не несущие в себе рабочих и служебных целей.
(b) Запрещено узнавать о переводах между организациями.
(с) Запрещено при обращении одной стороны к другой, влезать в разговор третьей стороне.
(d) Запрещено намерено перебивать передачи сообщений между организациями.
(e) Запрещено устраивать дискуссии и долгие разговоры.


SECTION 5. ОБЪЯВЛЕНИЕ ОБ ОТКРЫТЫХ ПЕРЕВОДАХ В ГОСУДАРСТВЕННУЮ ОРГАНИЗАЦИЮ.

(a) Сообщая о переводах в государственную организацию по волне общей связи государственных организаций, государственная организация должна учесть следующее:

‘‘(1) Общая длина объявления не должна превышать трех сигналов.

‘‘(2) Перерыв между объявлениями - раз в десять минут.

‘‘(3) Запрещено объявлять об открытых переводах сразу или одновременно с другой организацией. Интервал - три минуты.


SECTION 6. ОБРАЩЕНИЕ К СОТРУДНИКУ ОРГАНИЗАЦИИ/ПОИСК СОТРУДНИКА ОРГАНИЗАЦИИ/ПРОСЬБА УВОЛЬНЕНИЯ/ПРОСЬБА ОДОБРЕНИЯ ПЕРЕВОДА

(a) При обращении/поиске/увольнении/переводе требуется указывать Имя и Фамилию сотрудника и:

‘‘(1) Значок, если это сотрудник правоохранительных органов. Например: Имя Фамилия со значком 45.
‘‘(2) Вышивка на халате, если это сотрудник здравоохранения. Например: Имя Фамилия с вышивкой на халате 45.

‘‘(3) Шеврон, если это сотрудник Национальной Гвардии. Например: Имя Фамилия с шевроном 45.


SECTION 7. СПЕЦИАЛЬНЫЕ ТЕГИ ОРГАНИЗАЦИЙ.

(a) При обращении и переговорах между организациями, необходимо использовать следующие специальные теги:

‘‘(1) Тег - Организация.

GOV - Government

LSPD - Los Santos Police Department

SFPD - San Fierro Police Department

LVPD - Las Venturas Police Department

SAPD - San Andreas Police Department (All PD)

FBI - Federal Bureau of Investigation

HLS - Hospital Los Santos

HSF - Hospital San Fierro

HLV - Hospital Las Venturas

HSA - Hospital San Anderas (All Hospitals)

NGSA - National Guard of San Andreas

LC - Licensing Center

RLS - Radio Los Santos

RLV - Radio Las Venturas


** OOC

Волна департамента через команду - /d

По волне департамента запрещена передача любых ООС сообщений в двойных скобках и без.

Исключение: откат после случайного сообщения при ошибке с командой.

Пример передачи сообщения:
/d to LSPD: Требуется два юнита в здание мэрии Лос Сантоса.
/d to HLS: Офицер ранен. Требуется парамедик в район Айделвуд


ООС **